|
|
 Гордость земли российской
ВЕЛИКИЙ САДОВОД
Мичурин.
Трудно найти в нашей стране человека, который бы не слышал этого имени. Хотя бы понаслышке. Как о человеке, которому принадлежат слова: "Мы не можем ждать милости от природы…".
Эти слова железнодорожный служащий и – в свободное от работы время – садовод Иван Владимирович Мичурин произнёс впервые в беседе со своим товарищем по службе Ф.И.Кашириным:
– Сельскохозяйственные растения находятся на воспитании у человека, под его воздействием. Он не должен ждать милостей от природы, а создавать скорее и лучше, чем природа, только, конечно, в согласии с её законами…
Предлагаем извлечения из книги "Мичурин в жизни" (М., "Знание", 1974) биографа И.В.Мичурина – кандидата сельскохозяйственных наук А.Н.Бахарева.
КОЧУЮЩАЯ ГИБРИДИЗАЦИЯ
Весной 1888 года, когда цвели сады, жители Холомкиной и Питейной улиц города Козлова и соседней слободы Ямской немало дивились странным занятиям железнодорожного служащего и садовода Мичурина. Спозаранок, как только заревет над городом низкий тягучий гудок паровозных мастерских, Мичурин в знакомой всем горожанам форменной фуражке и парусиновой куртке, с кожаным, сильно потертым саквояжем в левой руке и суковатой палкой в правой торопливо начинал обходить усадьбы известных в городе любителей садоводства. Вот он, миновав серые каменные обелиски Московской заставы, вышел в Ямскую слободу. Постучав в окошко низенького домика кузнеца Дружинина, Мичурин, как только открылась калитка, поприветствовал хозяина и прямо с ходу спросил:
— В твоем саду, Степан Васильевич, я слышал, растет молодое деревцо китайки?
— Растет такая яблонька,— смущенный появлением незваного гостя и неожиданным вопросом, ответил хозяин своим дюжим басом.— А что?
— Мне нужно поставить с этим деревцом важный опыт. Он будет полезен и мне, и тебе. Проведи меня в сад,— внушительно произнес Мичурин, и в его приятном баритоне послышалось больше требования, чем просьбы.
— А ты кто же будешь?
— Я садовод, Мичурин...
До Степана Васильевича не раз доходила молва о каких-то диковинных опытах с садовыми растениями Мичурина, уверявшего всех, кто бывал в его небольшом садике на усадьбе купца-кожевника Горбунова, в том, что как только он закончит эти свои опыты, то у нас на Тамбовщине будут, как и в Крыму, расти свои абрикосы, персики, виноград, не боящиеся лютых морозов, что Мичурин какой-то чудодей, что он вывел вишню с белыми плодами, что на яблоне у него растут груши и рябина, а на картофеле — помидоры.
Отличнейший кузнец, оружейный и замковый мастер, а при нужде даже и серебряк (мастер женских украшений из серебра), Степан Васильевич был в то же время простым любителем садоводства, в тонкостях садового дела по недостатку знаний не разбирался и всему, что несла молва о Мичурине, и верил, и не верил. Он даже никогда с Мичуриным не встречался. И, наслышавшись всяких россказней о нем, рассуждал так: "Может, правду говорят, а может, и врут. Да и мало ли бывает чудаков на свете".
И вот этот загадочный Мичурин предстал теперь перед ним во всей своей живой сущности и определенности. И, глядя с удивлением на дышавшее энергией, обрамленное темной бородкой лицо гостя, и не выдержав взгляда его светло-карих с огоньками глаз, Степан Васильевич, чувствуя исходившую от всей фигуры Мичурина какую-то неодолимую силу, покорно повел его в сад.
Найдя сам деревцо китайки, словно он был в своем саду, и, окинув блеснувшим взглядом его крону, в которой там и сям горели пунцовые бутоны, Мичурин с радостной улыбкой воскликнул:
— Она! Она! Китайка сливолистная,— и мягко добавил, — вижу, первый раз цветет...
— Первый, первый,— подтвердил Степан Васильевич.
— Вот это-то нам и дорого,— совсем весело говорил Мичурин.— Мне на нее указал Андрей Лосев, питомниковод из Стаева по прозвищу Цыган. Ведь ты у него взял саженец китайки?
— У него... Да и весь-то мой сад пошел из его питомника...
— Так, так... Ну, а теперь за работу...
И, не объясняя своих действий, Мичурин раскрыл саквояж и, к удивлению хозяина, начал извлекать из него и раскладывать на садовом столе, прячущемся под кустом черемухи, такие предметы, каких в садах никогда и не бывало.
Сначала он положил блестевший никелем пинцет, затем лупу, которой пользуются часовых дел мастера, потом несколько мешочков, сшитых из марли, в которые можно было положить по одному средней величины яблоку, потом флакончик с бледно-зеленой жидкостью и надписью на нем "железный купорос", конторскую ручку с клиновидным стальным пером, цинковые пластинки величиной с лезвие карманного ножа, к которым были прикреплены куски тонкой, как нитка, проволоки, и, наконец, пухлую тетрадь в кожаном переплете с привязанным к ней карандашом.
Расположив все эти предметы в должном порядке, Мичурин подошел к китайке с южной, полностью освещенной стороны, взял пинцет, раскрыл бутон цветка, что-то выщипал из него и выбросил.
Проделав такую операцию на пяти цветках, Мичурин надел на них марлевые мешочки, которые привязал к цветкам. Обмакнув затем перо в раствор железного купороса, он что-то записал на цинковых пластинках и при помощи проволоки прикрепил их к веткам возле мешочков.
Все эти операции Мичурин проделывал сосредоточенно, быстро, мастерски. Покончив с делом, он собрал свои вещи, уложил их в саквояж и озабоченно проговорил:
— Побереги, Степан Васильевич, этот опыт. Запрети детям прикасаться к мешочкам. Завтра в десять часов я опять приду и тогда расскажу, в чем заключается опыт. Теперь у меня нет времени. До свидания.
Захватив саквояж и палку, он так же быстро покинул усадьбу кузнеца, как и появился. Оставшись один, Степан Васильевич долго стоял у дерева, обряженного белыми мешочками, как новогодняя елка, рассеянно теребил кожаный, прогоревший во многих местах фартук, задумчиво бормотал:
— И в самом деле, чудодей какой-то этот Мичурин... Чего мудрит он над яблонькой, неизвестно.
Но, подогретый любопытством, все же строго предупредил всех домашних — жену, детей, даже мать-старуху, чтобы они и близко не подходили к яблоне, и с неожиданно охватившим его волнением стал ждать, что-то будет делать этот "чудак" Мичурин завтра.
На другое утро, поработав довольно рассеянно в кузнице, Степан Васильевич, оставив там сына изготовлять разную кузнечную мелочь — пробои, наметки, скобки, таганы, — сел на скамью у калитки, закурил и в волнении то и дело посматривал в сторону серых обелисков Московской заставы, где должен был с минуты на минуту появиться Мичурин.
В это время к кузнице, звеня колокольчиком, подкатила тройка караковых лошадей приятеля его, ямщика Леонтия Кувшинова, гонявшего уездную почту.
— Давай, Степа, перекуем поскорей передние копыта коренника и задние у левой пристяжной, — обратился он к Дружинину, не слезая с козел.
И неожиданно услышал:
— Не буду... Валяй к Тамбовской заставе. Пускай там Федор Косолапов перекует. Он нынче без делов сидит…
Отделавшись от ямщика, Степан Васильевич двинулся было со двора, но в калитку уже входил Мичурин. Здороваясь с хозяином, он озабоченно спросил:
— Что, Степан Васильевич, уцелел наш опыт?
— Целехонек! — весело протрубил хозяин.— Будьте спокойны, Иван Владимирович, у меня не тронут, у меня строгость...
— Чувствую,— улыбаясь, сказал Мичурин, оглядывая богатырскую фигуру Степана Васильевича. — Строгость — половина дела. Но если прибавить к ней знание, будет целое дело... Да.
И вот они оба в саду, у заветной яблоньки. Степан Васильевич, приготовившись наблюдать за действиями Мичурина, усаживается на скамью. А тот, бросив острый взгляд на ветки с белевшими на них мешочками, взялся за содержимое своего саквояжа. Сначала он бережно извлек из него и поставил на стол маленькую стеклянную баночку, прикрытую марлевой крышкой. На дне ее видна была ярко-желтая порошкообразная масса, похожая на россыпь червонного золота. На стенке баночки надпись: "Кандиль синап". Подойдя к китайке, он развязал и осторожно снял с цветков мешочки. Затем достал пробирку и вынул из нее отрезок витой никелированной проволоки длиной в два вершка с прикрепленным к одному концу ее треугольным кусочком резинки. Лицо его расплылось в детски блаженной улыбке, глаза светились тихой радостью, и все движения выражали какое-то особенно значительное состояние души. Он как-то торжественно поднял в воздух баночку, повернулся к солнцу, поднес ее к глазам, чуть-чуть взболтнул ее содержимое, словно оно представляло величайшее сокровище, снял крышку, опустил проволоку и, набрав резинкой порошкообразную массу, так же торжественно стал наносить ее на цветки.
Закончив эту работу, он надел на цветки мешочки и, как и вчера, привязал их к веткам. Затем снял цинковые пластинки, обмакнул перо в раствор железного купороса, прибавил к вчерашней записи новую и подвесил их на прежние места. Потом записал что-то в своей пухлой тетради, собрал вещи в саквояж, отошел от яблони, осмотрел ее всю от корней до вершины и с глубоким вздохом произнес:
— Свершилось! Начало опыта положено. Теперь, Степан Васильевич, молодая китайка твоего сада явилась матерью нового сорта яблони, да, может быть, такого ценного сорта, какого не было и нет в нашем среднерусском садоводстве.
Тут молчавший до сих пор Степан Васильевич голосом, полным нетерпения и обиды, промолвил:
— Ничего не понимаю в твоем опыте, Иван Владимирович, хоть убей! Ты бы хоть словечко обронил: чего тебе надо от этой яблоньки?
— А-а? Объясню,— живо откликнулся Мичурин.— Ведь сказал я вчера, что объясню. Вот теперь, когда дело сделано, можно и побеседовать,— сказал он, садясь на скамью рядом со Степаном Васильевичем. Теперь у Мичурина исчезла вся торжественность, с которой он производил свои манипуляции с яблоней, и вернулась обычная деловитость. Потянув к себе саквояж, Мичурин достал из него что-то завернутое в тончайшую прозрачную бумагу, развернул — и на столе перед собеседниками очутилось продолговатое, почти цилиндрической формы яблоко светло-желтой окраски с нежным румянцем на солнечном бочку.
— Приходилось ли, Степан Васильевич, кушать такие яблоки?— спросил Мичурин.
— Видать — видал, но пробовать не приходилось.
В руках Мичурина сверкнул садовый нож, и мгновенно разделенное пополам яблоко, сияя белоснежной мякотью, дохнуло тонким, волнующим ароматом.
— Не кушал прежде, так отведай теперь.— И Мичурин подвинул к нему половину плода.
— Таким яблоком можно только любоваться, а есть его как-то даже и жалко,— сказал Степан Васильевич.
— А ты ешь на здоровье и узнавай главное его достоинство — вкус.
Степан Васильевич с наслаждением откусывал яблоко маленькими дольками и смаковал прохладную, рыхловато-сочную, нежную, винно-сладкого вкуса мякоть его:
— Вот ведь какое удивительное яблоко. И красивое-то оно, и вкусное, и лежкое... Весна, все в цвету, а оно ровно бы только с дерева. Ну, а как оно зовется-то, Иван Владимирович?
— Это знаменитый крымский Кандиль синап! В торговле его называют просто Кандилем. Чудо-яблоко! Оно зимнего срока созревания. В эту пору его уже нет на рынке. Я сохранил его до сих пор в таком месте, где температура равнялась одному градусу тепла. Да! Кандиль принадлежит к лучшим в мире сортам яблок. И, конечно, дорого ценится на фруктовом рынке, не по карману простому люду... Да. Его можно видеть только на столе богатых...
|
Версия для печати
